Путь света

Всё бого­слу­же­ние — не чере­да обря­дов, а один рас­сказ, и рас­ска­зан он све­том. Вечер­ня гово­рит о Све­те, кото­ро­го ещё ждут. Утре­ня — о Све­те, кото­рый вос­хо­дит. Литур­гия — о Све­те, с кото­рым соеди­ня­ешь­ся. Кто уви­дит эту линию, пере­ста­нет «сто­ять служ­бу» и нач­нёт про­хо­дить её как соб­ствен­ную доро­гу домой.

Вечерня — пока не пришёл Свет

Мир толь­ко что сотво­рён. Откры­ва­ют­ся цар­ские вра­та, храм напол­ня­ет­ся дымом каж­де­ния, и хор поёт: «Бла­го­сло­ви, душе моя, Гос­по­да». Это пер­вый день тво­ре­ния. Ещё нет ни гре­ха, ни смер­ти — толь­ко Бог и мир, вышед­ший из Его рук чистым. Каж­де­ние при откры­тых вра­тах — образ той пер­вой бли­зо­сти, когда чело­ве­ку ещё не от кого было прятаться.

Потом вра­та закры­ва­ют­ся. Начи­на­ет­ся «Гос­по­ди, воз­звах к Тебе, услы­ши мя» — и это уже дру­гой голос. Так кри­чит Адам, изгнан­ный из рая, когда две­ри за ним затво­ри­лись. Дым каж­де­ния теперь меня­ет смысл: это молит­ва, кото­рая одна ещё может под­нять­ся туда, куда телу вхо­да нет. Вся вет­хо­за­вет­ная тос­ка чело­ве­че­ства стя­ну­та в эти несколь­ко сти­хов — крик из-за закры­той двери.

И в эту тьму при­но­сят све­тиль­ник. Совер­ша­ет­ся вход, и хор поёт древ­ней­ший гимн Церк­ви — «Све­те Тихий». Здесь важ­но одно сло­во. Сла­вян­ское «тихий» пере­во­дит гре­че­ское ила­ро́с, и оно зна­чит не «негром­кий», а «утеш­ный, радост­ный, ясный» — как вечер­няя заря, что гре­ет, а не сле­пит. Вет­хий Завет ещё не видит Хри­ста лицом к лицу, но уже про­зре­ва­ет Его — как отблеск зари преж­де вос­хо­да. Гимн поёт­ся «на запад солн­ца», при зака­те дня: Свет при­хо­дит к миру, что кло­нит­ся к ночи, — к людям, кото­рые жда­ли Спа­си­те­ля во тьме.

За обе­ща­ни­ем сле­ду­ют про­ро­ки. На празд­нич­ной вечерне чита­ют­ся пари­мии — древ­ние чте­ния, и все они об одном: при­дёт. Их мож­но не разо­брать на слух, и это не беда; удер­жать нуж­но един­ствен­ное — что весь Вет­хий Завет тянет­ся в одну точ­ку, ещё не назван­ную по имени.

Ожи­да­ние дохо­дит до пре­де­ла. Зву­чит песнь Симео­на: «Ныне отпу­ща­е­ши раба Тво­е­го». Ста­рец, кото­ро­му обе­ща­но было не уме­реть, пока не уви­дит Спа­си­те­ля, нако­нец берёт Его на руки. Это послед­няя стро­ка Вет­хо­го Заве­та: ждать боль­ше нече­го, Встре­ча состо­я­лась. Вечер­ня гас­нет тихим обе­ща­ни­ем мира — пер­вым зало­гом того, что при­ми­ре­ние с Богом возможно.

Утреня — Свет восходит

Гас­нут све­тиль­ни­ки. Утре­ня начи­на­ет­ся в тем­но­те, и чтец в полу­мра­ке чита­ет шесто­псал­мие. Это час, когда свет дня ещё борет­ся с тьмой ночи, и борь­ба эта — образ того, что про­ис­хо­дит в чело­ве­че­ской душе. Чело­век сто­ит один перед Богом, и исход не решён. Пото­му по уста­ву шесто­псал­мие слу­ша­ют в непо­движ­но­сти: здесь не на что смот­реть — здесь нуж­но устоять.

И тьма про­иг­ры­ва­ет. Диа­кон воз­гла­ша­ет: «Бог Гос­подь, и яви­ся нам» — храм сно­ва напол­ня­ет­ся све­том. Это пере­лом всей ночи. Хри­стос явил­ся во пло­ти, «и тьма не объ­яла Его» (Ин. 1, 5). То, чего жда­ла вечер­ня, на утрене слу­чи­лось: Свет не обе­щан боль­ше — Он здесь.

Явив­ше­го­ся про­слав­ля­ют. На празд­ник поёт­ся поли­е­лей — «Хва­ли­те имя Гос­подне», и духо­вен­ство выхо­дит на сере­ди­ну хра­ма с каж­де­ни­ем все­го хра­ма. Цер­ковь вели­ча­ет Того, Кто при­шёл, и назы­ва­ет по име­ни сего­дняш­нее тор­же­ство. А на вос­крес­ной утрене чита­ет­ся еван­гель­ское зача­ло о Вос­кре­се­нии — и это уже не рас­сказ о дав­нем собы­тии: уста­ми Церк­ви к сто­я­щим обра­ща­ет­ся Сам Воскресший.

Вет­хий Завет отве­ча­ет Ново­му. Чита­ет­ся канон. Каж­дая его песнь опи­ра­ет­ся на древ­нюю биб­лей­скую песнь, но вся обра­ще­на впе­рёд, ко Хри­сту; и завер­ша­ет­ся канон девя­той пес­нью — «Вели­чит душа Моя Гос­по­да», сло­ва­ми Бого­ро­ди­цы (Лк. 1, 46 – 55). Так вет­хое и новое схо­дят­ся в одном голосе.

Вос­хо­дит солн­це. Утре­ня вен­ча­ет­ся вели­ким сла­во­сло­ви­ем: «Сла­ва в выш­них Богу», и храм осве­ща­ет­ся до пол­но­ты. Хри­стос про­слав­ля­ет­ся как мыс­лен­ное Солн­це Прав­ды, разо­гнав­шее луча­ми тём­ную ночь гре­ха. От полу­тьмы шесто­псал­мия — к пол­но­му све­ту: за одну служ­бу прой­ден весь путь от борь­бы к победе.

Литургия — вход в Царство

Если вечер­ня пока­зы­ва­ла Свет при­кро­вен­но, а утре­ня — в явле­нии, то Литур­гия даёт Его по суще­ству: не уви­деть, а соеди­нить­ся. Про­то­пре­сви­тер Алек­сандр Шме­ман опи­сы­вал Литур­гию не как обряд, кото­рый «выста­и­ва­ют», а как вос­хож­де­ние — стран­ствие Церк­ви на небо, к тра­пе­зе Хри­сто­вой в Его Цар­стве. Дер­жи­те это в уме: всё, что даль­ше, — доро­га вверх.

Начи­на­ет­ся всё в Виф­ле­е­ме. Ещё до Литур­гии, за закры­той заве­сой, свя­щен­ник гото­вит Агнец. Свя­ти­тель Гер­ман Кон­стан­ти­но­поль­ский чита­ет это как Рож­де­ство: жерт­вен­ник — Виф­ле­ем­ская пеще­ра, дис­кос — ясли, звез­ди­ца — звез­да над Виф­ле­е­мом, покров­цы — пеле­ны Мла­ден­ца, кади­ло — дары волх­вов. Совер­ша­ет­ся тай­но, пото­му что и само Вопло­ще­ние было сокры­то от мира. Сюда же вхо­дит каж­дый, кто подал запис­ку: име­на выни­ма­ют­ся части­ца­ми и ложат­ся рядом с Агн­цем — кон­крет­ный чело­век постав­лен ко Христу.

Доро­га объ­яв­ле­на сра­зу. Пер­вый воз­глас — «Бла­го­сло­вен­но Цар­ство Отца и Сына и Свя­та­го Духа». Про­то­пре­сви­тер Алек­сандр Шме­ман заме­ча­ет: Литур­гия начи­на­ет­ся с кон­ца — с того, ради чего всё. Так и про­по­ведь Хри­ста нача­лась сло­ва­ми о при­бли­зив­шем­ся Цар­стве. Цель назва­на преж­де пер­во­го шага.

Хри­стос выхо­дит к людям. Совер­ша­ет­ся малый вход с Еван­ге­ли­ем. Пра­вед­ный Нико­лай Кава­си­ла видит здесь выход Спа­си­те­ля на про­по­ведь: Еван­ге­лие, выно­си­мое из алта­ря, — Сам Хри­стос, иду­щий к наро­ду. Не кни­гу про­но­сят мимо — навстре­чу идёт Тот, о Ком чита­ли пророки.

Зем­ля под­хва­ты­ва­ет пение неба. Хор три­жды поёт Три­свя­тое, и в этот миг зем­ная Цер­ковь всту­па­ет в песнь, кото­рую сера­фи­мы поют непре­стан­но (Ис. 6, 3). Небо и храм на одно мгно­ве­ние дела­ют­ся еди­ным хором.

Сло­во ста­но­вит­ся при­сут­стви­ем. Чита­ют­ся Апо­стол и Еван­ге­лие. Пра­вед­ный Нико­лай Кава­си­ла наста­и­ва­ет: через это чте­ние Хри­стос сно­ва «при­хо­дит» к собра­нию. Еван­ге­лие на Литур­гии — не вос­по­ми­на­ние, а встре­ча со Сло­вом, Кото­рое зву­чит здесь и сейчас.

И начи­на­ет­ся шествие на смерть. Поёт­ся Херу­вим­ская, Дары пере­но­сят с жерт­вен­ни­ка на пре­стол. Свя­ти­тель Гер­ман Кон­стан­ти­но­поль­ский видит в этом путь Хри­ста на стра­да­ния: каж­де­ние — аро­ма­ты, кото­ры­ми пома­за­ли тело при погре­бе­нии, воз­дух на пле­чах — образ Кре­ста. Дары ещё не освя­ще­ны, но несёт­ся образ Иду­ще­го уме­реть. Отто­го и сло­ва: «вся­кое ныне житей­ское отло­жим попе­че­ние» — не общее место, а точ­ное тре­бо­ва­ние того мгновения.

Небо схо­дит к пре­сто­лу. Насту­па­ет серд­це Литур­гии — Евха­ри­сти­че­ский канон. «Ста­нем доб­ре, ста­нем со стра­хом». Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст в сло­ве «О свя­щен­стве» пишет, что в этот час весь чин небес­ных сил взы­ва­ет и напол­ня­ет про­стран­ство вокруг пре­сто­ла; и совер­ша­ет­ся не фор­му­ла, а дей­ствие Духа — свя­щен­ник, по сло­ву того же свя­ти­те­ля, низ­во­дит на Жерт­ву не огонь, но Свя­то­го Духа. Для пра­вед­но­го Иоан­на Крон­штадт­ско­го, слу­жив­ше­го Литур­гию едва ли не еже­днев­но, это и было небо на зем­ле — не образ, а то, чем он жил. Вре­мя оста­нав­ли­ва­ет­ся: совер­ша­ет­ся то, что совер­ша­ет­ся «все­гда, ныне и прис­но». Всё вос­хож­де­ние вело сюда.

Смерть обо­ра­чи­ва­ет­ся Вос­кре­се­ни­ем. Агнец раз­дроб­ля­ет­ся — образ смер­ти; части­ца вла­га­ет­ся в Чашу, вли­ва­ет­ся теп­ло­та — и это уже образ Вос­кре­се­ния: Тело, Кровь и жизнь соеди­ня­ют­ся вновь. В корот­ком чине пока­за­на вся Пасха.

И доро­га при­хо­дит к цели. При­ча­ще­ние. Пра­вед­ный Нико­лай Кава­си­ла гово­рит про­сто: при­ча­ща­ю­щий­ся соеди­ня­ет­ся с Тем, Кто умер и вос­крес. Миря­нин при­ни­ма­ет Дар из лжи­цы — а её гре­че­ское имя, λαβίς, зна­чит «кле­щи»: те самые, кото­ры­ми сера­фим взял с жерт­вен­ни­ка горя­щий уголь и кос­нул­ся уст про­ро­ка Иса­ии, и грех его был очи­щен (Ис. 6, 6 – 7). При­ча­стие пола­га­ет­ся на язык, как тот очи­ща­ю­щий уголь; не слу­чай­но и молит­вы ко При­ча­ще­нию име­ну­ют Тело Хри­сто­во углём: «угль Тела Тво­е­го да будет мне помра­чен­но­му в про­све­ще­ние». Каж­дая части­ца — весь Хри­стос, не часть; и пото­му При­ча­стие — залог лич­но­го вос­кре­се­ния (Ин. 6, 54). Стран­ствие, нача­тое воз­гла­сом о Цар­стве, здесь дости­га­ет Цар­ства: чело­век не смот­рит на него изда­ли, а вхо­дит внутрь.

Свет выно­сят нару­жу. Отпуст, цело­ва­ние кре­ста. То, что полу­че­но у Чаши, не оста­ёт­ся в хра­ме — оно идёт с чело­ве­ком в ночь мира, кото­рая ещё длит­ся, но уже оза­ре­на изнутри.

Итог

Три служ­бы — одна исто­рия и одно дви­же­ние: от сотво­ре­ния и изгна­ния через явле­ние Хри­ста к соеди­не­нию с Ним. Вечер­ня даёт Свет как обе­ща­ние, утре­ня — как вос­ход, Литур­гия — как саму встре­чу. Бого­слу­же­ние пото­му и длит­ся дол­го, что за это вре­мя чело­век про­хо­дит весь путь спа­се­ния от нача­ла до кон­ца — и вся­кий раз выхо­дит из хра­ма не туда же, отку­да вошёл.

Голо­са, кото­ры­ми гово­рит эта исто­рия: свя­ти­тель Гер­ман Кон­стан­ти­но­поль­ский («Цер­ков­ная исто­рия»), пра­вед­ный Нико­лай Кава­си­ла («Изъ­яс­не­ние Боже­ствен­ной Литур­гии»), свя­ти­тель Симе­он Солун­ский, свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст («О свя­щен­стве»), пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский, про­то­пре­сви­тер Алек­сандр Шме­ман («Евха­ри­стия. Таин­ство Цар­ства»); молит­вен­ные стро­ки — по «После­до­ва­нию ко Свя­то­му При­ча­ще­нию»; све­то­вой ключ — по «Настоль­ной кни­ге свя­щен­но­слу­жи­те­ля» (т. 2).